За воротами Конохи тропа сворачивает с натоптанной дороги и идёт под уклон, между кустами с обломанными на высоте колена ветками. Внизу тянет сыростью и мускусом, дно оврага перекопано так, будто по нему прошлись плугом.
Кусты выломаны широкими проходами. По ним хорошо видно, какого размера зверь тут ходит.
Тропа поверху узкая. Разойтись со встречным негде.
Четыре места, где вас встретят раньше, чем вы приготовитесь
Все четыре лежат кольцом вокруг леса за воротами, и обойти их можно не возвращаясь тем же путём. Когда за спиной стая, это разница между сценой и строкой в чьём-то отчёте.
Кабаний распадок. Секач кормится тут третий год, дважды уходил от охотников и с тех пор идёт на собак первым. К воде спускается одной и той же тропой, считает её своей и не уступает никому.
Северные вырубки. Делянки бросили лет пять назад, штабеля почернели и поросли опёнком, между пнями поднялся молодняк в человеческий рост. Просеки просматриваются далеко, зато по краям стоит стена подроста, и что там, не видно. На влажной земле у штабелей след с ладонь, и он не один.
Звериный ключ. Родник бьёт из-под замшелого камня, и это единственная вода в округе этим летом. Земля вокруг истоптана до глиняного месива: на закате сюда сходится всё зверьё. Кто ищет зверя, ищет его здесь. И здесь же зверь находит того, кто пришёл первым.
Старая лесопилка. Ржавое полотно вросло в бревно, которое так и не допилили. Под навесом сухо, а это единственное сухое место на несколько ри вокруг, и ценят его не только звери.
Стая не нападает. Стая ждёт
Волк с вырубок поджарый, рёбра просматриваются под шкурой, и смотрит он не в глаза, а на руки. В одиночку осторожен до трусости.
Беда в том, что в одиночку он и не подходит. Идёт следом на границе видимости, отрезает отставшего и ждёт, пока тот сядет отдохнуть.
Не садитесь.
Секач берёт другим: прёт по прямой и бьёт снизу вверх, зато разворачивается тяжело, и в этом его единственная слабость. Гигантская змея с лесопилки не преследует вовсе, она просто лежит под настилом, сливаясь с подстилкой, и её замечают, наступив рядом.
А шатун идёт молча. Рёв бывает уже после.
«Шатуна лучше не встречать. Я третий сезон его обхожу, и мне не стыдно».
На лесопилке горит костёр, и зола в нём не всегда старая
Хозяина зовут Горо Ясуда. Жилистый мужик неопределённых лет в стёганой куртке, зашитой сухожилием, пальцы в старых порезах, под ногтями въевшаяся чернота. Пахнет дымом и мездрой.
Он был при артели на делянках, пока делянки не бросили. Остался, потому что уходить оказалось некуда, а лес кормит.
Охоту он не считает ни доблестью, ни жестокостью. Это работа, у которой есть правила, и злится он только когда правила нарушают по глупости.
Пришедшего он оценивает не по словам.
«Принеси то, что снял сам. Хоть как снял. По шкуре видно всё: где рванул, где резал не по той линии, где торопился».
Шкуру снимет любой. Дальше начинается разница
Кунай острый, и этого достаточно, чтобы снять шкуру, выбить клык или срезать когти. С этого начинают все:
шкура и кость доступны любому, у кого есть чем резать;
мясо, сало и жилы, если руки уже поставлены;
железы и пузыри, если знаешь, где они лежат, и есть чем их взять.
Разница между первой строкой и последней это не сила и не ранг. Это нож, который годится для тонкой работы, и голова, которая знает, что под печенью в плёнке лежит то, за что аптекари не торгуются.
Ясуда покажет ошибки на вашей же шкуре: где рванули, где резали поперёк, хотя надо вдоль, и почему не давить, а вести. После этого туша перестаёт быть просто тушей.
За остальным придётся вернуться, и не с пустыми руками.
«Это уже не про руки, это про то, чтобы знать, где лежит и как не порвать. Учить дольше, и учу не всех».
Чего вы не увидите, пока не узнаете
Есть неприятная особенность у ценного: его не видно.
Человек, который не знает про желчный пузырь под печенью, не найдёт его, даже если будет стоять над тушей с ножом. Не потому что плохо ищет, а потому что не знает, что искать. То же с железой за челюстью у змеи, из которой сцеживают то, чем травят и чем лечат отравленных, в зависимости от дозы и от того, кто держит склянку.
И ещё одно, о чём Ясуда предупреждает отдельно.
«Голова мёртвая, но железа полная. И если у тебя на руках царапина, считай, что тебя укусили».
Добыча портится, а костёр всё портит
Шкура и кость подождут до завтра. Всё остальное нет.
Сало сворачивается, жилы сохнут, железа теряет смысл в первые часы, и вернуться за ними на другой день уже не выйдет. А если зверя добили техникой огня, то и разговаривать не о чем: сгорело всё, кроме костей.
Из этого следует простая вещь, которую в деревне понимают быстро. Думать, чем убивать, приходится до того, как убил.
Шкуры несут на лесопилку, склянки в госпиталь
Ясуда берёт шкуры, кости, жилы и мясо, и берёт даже испорченную шкуру, хотя посмотрит при этом выразительно.
Железы он не покупает: испортятся, пока довезёт. С ними дорога другая, через всю Коноху, в аптеку при госпитале, где сидит Ёсио Табата и где такие вещи узнают с одного взгляда на просвет.
Так одна туша кормит два разных конца деревни. И это, пожалуй, единственный способ понять, зачем вообще ходить на окраины: не за подвигом, а потому что там растёт то, что нужно людям в городе.